История о большом сердце



Расскажу о женщине, которая умерла где-то в 20-х годах минувшего века и о которой не помнит уже сейчас, пожалуй, никто. Я – едва ли не последний человек на этой земле, который что-то о ней знает. И то немного. Даже фамилии ее я не могу назвать, а имя – Анна. Тетя Анюта – так называла ее моя давным-давно покойная бабушка. 

Бабушка моя родилась в 1903 году в Санкт-Петербурге. Отец ее происходил из крестьян, но получил образование и работал в банке. Бабушка была старшей из четверых его детей. За год до революции ее мама, моя прабабушка, заболела и умерла. Прадед тяжело переживал свое вдовство, очень боялся за детей и, когда в столице стали происходить страшные для него, как православного патриота и монархиста, события, – решил отправить наполовину осиротевшее потомство в безопасную, как наивно полагал, глубинку. В Саратовской губернии, в маленьком Вольске жила его дальняя родственница (вдова троюродного брата, если я не ошибаюсь) – та самая Анюта. От нее он получил депешу: «Ваня, везите детей ко мне, я заменю им мать». 

Способность тети Анюты заменять мать – не только этим осиротевшим детям из революционного Петрограда, но и множеству других детей и взрослых – была воистину феноменальна. В страшные годы Гражданской войны дом тети Анюты напоминал Ноев ковчег. В старости моя бабушка сбивалась со счета, перечисляя всех, кто в нем жил: «Ее племянница с двумя детьми, потом еще сестра мужа племянницы, тоже с ребеночком, они из Москвы бежали, потом еще двоюродный брат мужа с женой…»

Среди «насельников» была психически больная женщина, совершенно неуправляемая во время приступов и способная натворить что угодно. На какие средства вся эта община питалась – понять трудно. «Соли не было, – вспоминала бабушка, – но была мука, а потом соль достали, а мука кончилась. В заброшенные барские сады за вишней ходили. Ну и огород свой…» При всем этом в «Ковчеге» царил воистину корабельный порядок. «Капитан», то есть тетя Анюта, не понимал, как можно мыть полы в доме не каждый день. Поэтому их мыли каждый день в строго определенное время. Заниматься личными делами – хотя бы починкой своей одежды – можно было только после завершения дел общих, то есть направленных на благо всего населения дома. Дисциплина поддерживалась – не окриками и не строгими выговорами. 

«Тетя Анюта очень спокойная была, – продолжала бабушка свои воспоминания, – я даже не представляю себе такого – чтоб она голос на кого-то повысила. Она тихонько так тебе скажет, а ты услышишь очень хорошо. И ведь ни разу, ты подумай, – тут моя бабушка качала головой, как бы в сильнейшем недоумении, – ни разу никому ни одного попрека куском хлеба. Сколько нас у нее на шее сидело – и в такое время! Мне теперь стыдно это вспоминать, стыдно за отца, что он нас на нее повесил. Но он-то думал: будет деньги ей присылать. А какие деньги – война…» 

Старинный волжский городок десятки раз переходил из рук в руки. И плюс к легальным нахлебникам у тети Анюты периодически появлялись нелегальные, проживавшие в погребе либо на чердаке. Это были родственники, друзья, родственники друзей и друзья родственников и вовсе незнакомые, невесть откуда взявшиеся люди: белые – когда город находился в руках красных, и, соответственно, красные – когда он возвращался на время в руки белых. 

Что переживала эта немолодая (за пятьдесят, скорее всего) женщина бессонными ночами, слушая плач полуголодного младенца, стрельбу на соседней улице, лихорадочный бред безумной родственницы и беспокойный шорох на чердаке? О чем она молилась перед мироточивой Иверской иконой не разоренного еще большевиками Владимирского женского монастыря? Моя бабушка запомнила тетю Анюту собранной, аккуратной, обходительной и доброжелательной. 

Состояться, реализоваться, жить яркой, интересной жизнью, всегда быть в центре внимания – этого хотят многие. Многие ли хотят стать такими, как Анна? Об этом не мечтают – ни в невинно-тщеславном детстве, ни в амбициозной юности. Мечтают о славе. А какая слава у тети Анюты? Даже могилу ее теперь уже никто не найдет. 

Человеку, страдающему от того, что жизнь не состоялась, неплохо было бы оглянуться на таких людей… да просто на хороших, добрых людей – их много и сегодня. Оглянуться, чтобы понять: есть иные критерии, иные показатели качества использования человеком собственной жизни. Страдать можно, как минимум, не только от того, что «не состоялся», но и оттого, что мало сделал и делаешь добра. Но это, последнее – исцелимо, поправимо. 

Марина Бирюкова